Как доминик был нацистом..
Всего лишь дрянные мальчишки, которым нравится, что все настроены против них?
Еще три недели назад Доминик Бруно был нацистом. Теперь он знает, как чувствует себя человек, которого считают предателем. Как в цирке. Вот он хмуро сидит в операционной палате клиники в Эдисоне, и медицинский лазер выжигает татуировку — свастика и крест на правом предплечье,— стоившую ему двадцать долларов. А вокруг — фотографы и телерепортеры, и все снимают, снимают крупным планом, как исчезает с кожи свастика.
Все началось с того момента, как он объявил, что отказывается от прежних расистских убеждений и оставляет нацистскую организацию Нью-Джерси «СС Экшн Груп» (Группа действия СС). Из ненавистного демона он превращен в праведного архангела. Этакая милая история: из нацистов в альтруисты! Грешник спасен! Доминик Бруно стал нацистом три года назад. До этого был анархистом, а одно время панком, потом рокером. В то время он презирал нацистов и даже писал антинацистские памфлеты. Взявшись ругать нацистов, он решил поточнее узнать, во что они верят. Но Доминику понравились их идеи: они объясняли, почему вокруг такая неразбериха. Все из-за эмигрантов, белых становится все меньше, и к тому же Сионистское оккупационное правительство тайно контролирует политическую и финансовую жизнь Америки.
Если раньше жители его родного Эдисона, штат Нью-Джерси, не обращали внимания на Доминика, когда тот был панком или рокером, теперь его заметили. Правда, Доминик сразу потерял всех своих друзей. В одиночестве дома он слушал музыку, а по ночам писал письма руководителям нацистского движения, таким, как Том Метцгер. Иногда он бродил по городу, расклеивал собственноручно изготовленные листовки. «Я стал маленькой городской знаменитостью,— говорит он.— Теперь у Эдисона был свой нацист».
Том Метцгер называет своих нацистов «бойцами на передовой линии фронта» в готовящемся восстании за восстановление справедливости, но в Нью-Джерси пока все тихо, «бойцы» лишь изредка устраивают драки, да по ночам рассовывают под «дворники» на ветровых стеклах фанатичные листовки, которые на следующее утро владельцы автомобилей отправляют в мусорные мешки. В изоляции от внешнего мира они пьют пиво и текилу, курят травку и слушают кассеты с эсэсовскими маршами. Время от времени они звонят по телефону в штаб-квартиру движения, но фюрер Метцгер на любой вопрос отвечает одно и то же: объединяйтесь. «Это его рецепт для разрешения любой проблемы,— говорит Доминик.— Ему можно было позвонить и спросить: «Какой лучший сорт слабительного?», и он бы ответил: «Объединяйтесь».
Но к предательству нацисты относятся очень серьезно. Доминик показал вынесенный ему приговор, отпечатанный на дешевой белой почтовой бумаге: «Смертный приговор, вынесенный «СС Экшн Груп» Доминику Бруно. В полночь тринадцатого апреля сего года военный трибунал рассмотрел ваше дело. Обвинения, выдвинутые против вас, следующие: а) преднамеренное предательство; б) трусость перед лицом врага; в) сотрудничество с евреями; г) посягательство на жизнь революционеров; д) контрреволюция. Высший совет и Правление признали вас виновным по всем пунктам обвинения. Приведение приговора в исполнение произойдет не сразу, но правосудие свершится».
До седьмого класса Доминик был образцовым ребенком. Потом что-то пошло не так. Вдруг стал, как сам себя называет, «крутым металлистом», потерял интерес к школе, начал употреблять наркотики и отрастил волосы (хотя и не очень удачно — они стали виться). Когда я спросил его, что же все-таки случилось с тем мальчиком, он просто пожал плечами — случилось, и все — и рассказал мне историю, которая, впрочем, мне так ничего и не объяснила. Однажды он расквасил физиономию одному мальчишке после футбольной игры. Тот случайно столкнулся с ним на поле и сбил с ног. Доминик поймал его в раздевалке и сильно ударил. Мальчишка дал сдачи. Доминик озверел и стал колотить соперника головой о кафельные стены. Для Доминика это всего лишь забавное воспоминание.
Фаза металлиста длилась недолго. Потом он стал панком. Увлекся мистикой, считал себя язычником и служителем культа Сатаны. Он прочел Сатанинскую библию и объявил себя посвященным в сан жреца Сатаны. Он мог навести порчу. Как-то он проклял одного парня, а на следующий день тот умер от слишком большой дозы героина. Доминику до сих пор неприятно об этом вспоминать.
Эдисон — городок примерно в часе езды от Нью-Йорка, который не претендует на нечто большее, чем случайное скопление маленьких плохих магазинов и прямоугольных цехов. Если кому и повезет, он предпочитает тут же переехать куда-нибудь подальше отсюда.
Два года назад Доминик бросил бомбу в дом своего дружка. «Почему?» — спросил я. «Он увел мою девушку. Я достаточно ревнив,— ответил Доминик.— Я все могу к черту взорвать, если только захочу. Ничто не может вывести из депрессии лучше, чем бессмысленное насилие».
Когда Доминик стал нацистом, он обрил голову и купил наклейки с призывом: «Давайте надерем кому-нибудь задницу». Еще он накупил флюоресцентных звездочек и наклеил их в форме свастики на потолок. Это было великолепно. Когда свет в комнате гас, Доминик мог любоваться желто-зеленым мягким свечением свастики, словно висевшей в пространстве.
У себя в Эдисоне Доминик считался чем-то вроде местного министра пропаганды. «Я писал призывы для вербовки нацистов так, что даже сейчас мне присылают заявления с просьбой о приеме в нашу организацию»,— говорит Доминик. Последний призыв, который так и не был разослан, до сих пор хранится в памяти его компьютера: «Нас нельзя остановить. Мы — наследники Адольфа Гитлера. Мы — последний бастион арийской гордости и самоуважения. Среди толпы зомби, парализованных телевидением, мы стоим высоко, как яркий маяк в ночи, указывающий путь всем тем, кто знает, каково реальное положение вещей…»
Доминика выгнали из школы за угрозу убить ее директора-еврея. «Я превращался в супернациста, особенно когда выпивал». Его приятель Даг взял себе кодовое имя Зик, а Доминик — Хил. Это была их нацистская шутка: Зик-Хил. Ха-ха-ха.
Его любимыми фильмами были «Механический апельсин» и «Ромпер Стомпер», культовый австралийский фильм о нацистах, особый шик которому придало самоубийство актера, сыгравшего в фильме некоего молодого нациста по имени Дэви. Всем казалось, что Доминик похож на Дэви, его так и звали. Ему это не нравилось, потому что Дэви стал чем-то вроде Иуды, предав свою банду. Странно, как иногда складываются обстоятельства. «Вот я,— говорит Доминик,— и сыграл эту роль».
Доминик и его друзья иногда мечтали о настоящих действиях. В самые возвышенные моменты Доминик даже предлагал кандидатуры тех, кого стоило убить. «Например, в моем списке была Тони Моррисон. Она жила в Принстоне. Просто она — черная и отстаивает права негров». Доминик никогда не читал ни слова из того, что она написала, он просто подумал, что это убийство подольет масла в огонь расовой напряженности и ускорит начало восстания.
И все-таки самое страшное в истории Доминика Бруно — это то, с какой легкостью можно прославиться у нас, стоит лишь подыграть стереотипу американского общественного сознания. И вот ничем не выдающийся, не имеющий никаких талантов подросток вдруг становится знаменитостью. Приходит на ум крамольная мысль: зачем упорно трудиться, добиваясь успеха в бизнесе или в искусстве? Политика куда проще. Гораздо легче разбрасывать листки со свастикой по городу — и будешь знаменит.
«Оказывается, любой дурак может выступить со всенародными обличениями,— говорит Доминик.— Я был страшно удивлен». Но ничего удивительного в этом не было: нацисты в наше время — любимая тема для прессы, козырная карта в игре на эмоциях обывателей, впадающих чуть ли не в истерику от одного вида заголовков типа: «Нацисты — на вашей улице!» Хотя они всего лишь дрянные мальчишки, которым нравится, что все настроены против них. Естественно, и телепрограммы вечерних новостей обожают истории про нацистов. На Доминика посыпались предложения от крупнейших теле – и радиостанций. Ему предлагают опубликовать мемуары, предлагают сделать о нем фильм, Доминик — герой дня.
Когда Доминик Бруно сменил кожу, он обнародовал длинный список имен и адресов нацистов, каких он только знал, и раздал его всем антинацистским организациям. Теперь Доминик сошелся с бритоголовыми, выступающими против расизма. Он попытался уговорить новых единомышленников устроить охоту на нацистов, но те сказали, что нацисты имеют право на собственные взгляды. Доминику не нравится, что бритоголовые такие миролюбивые, сам-то он предпочитает хорошую драку.
«А ударил ты когда-нибудь нациста?» — спрашиваю я. «Да. Я это сделал вчера. Я знаю большинство нацистов в моем городе, потому что сам вербовал их. Я просто гулял по улице и увидел одного из них; у меня заиграла кровь, так что я не стал сдерживаться».— «А если бы он, скажем, неудачно упал, разбил череп и умер?» — «Тогда? (Подавляя усмешку.) Мне плевать, даже если придется убить. Это война, знаете ли. А на войне случается, что люди погибают».— «А если бы кто-то избил тебя до смерти, когда ты был нацистом?» — настаивал я. «Это война. Или болтать — или действовать»,— упрямо твердил Доминик.
Доминик рассказывает мне, как он был членом «Зеленых пантер». Они искали машины с наклейками на бамперах: «Оберегайте своих детей от наркотиков»,— и наклеивали прямо на них сверху другие: «Я люблю сильные наркотики». Бесконечная вереница перевоплощений Доминика проносится в моей памяти: образцовый ученик, металлист, сатанист, анархист, панк, «Зеленая пантера», нацист, бритоголовый… Есть ли хоть одна организация, членом которой он не был?
«Ирландский союз лесбиянок и голубых»,— тут же отвечает Доминик. Потом рассказал мне историю, как однажды за пятьдесят долларов имел секс с голубым. Доминик в тот момент оказался без денег, хотелось есть, так что он не считает, что совершил нечто постыдное.
Думая о Доминике, я думаю о нашем врожденном страхе перед фашизмом. Но кто они, наши американские нацисты? Не такие же они, как и все мы? Наш энтузиазм наталкивается на глухую стену и рикошетом отскакивает в никуда. Все мы мечемся в этом пространстве, пытаясь найти свое место в мире, которому мы не особенно нравимся. Возможно, нацисты самые напуганные из всех нас…
Одна из причин, по которой Доминик ушел из нацистов, в том, что он почувствовал, что его и других используют. «Для правых мы — пешки, которые они двигают, как хотят. Нам вся грязная работа, а они пожинают плоды. Они прекрасно понимают, кто мы такие — маленькие озлобленные ублюдки, которыми они пугают обывателей. Когда же правые возьмут верх, они нас первых пустят в расход».
Теперь Доминик имеет возможность убедиться, что не только правые умеют использовать нацистов: предложениям выступить в средствах массовой информации нет конца, ему предлагают читать лекции, различные агенты договариваются о его участии во всевозможнейших проектах. Каждому что-то нужно от Доминика. Я тоже вхожу в их число.
На улице ночь. Доминик уже крепко нагрузился виски. «Я не хотел слишком напиваться. Когда я пьян, я всех ненавижу,— говорит он.— Но сейчас рядом нет никого, на кого бы я мог выплеснуть свою ненависть». Я рад, что я не в счет. Но, похоже, в Доминике что-то взорвалось, и он уже кричит: «Им хочется, чтобы я был паинькой. Наркотики — это плохо! Алкоголь — это плохо! Не деритесь! Уважайте ближнего! Будьте терпимы! К черту! А я вот пью! Я употребляю наркотики! Я дерусь! Я вот такой! Если им хочется, чтобы я выступил против расизма, ладно, я скажу — я против расизма. Но если бы они спросили, о чем я думаю, им не захотелось бы слушать. Они бы тут же заткнули мне рот. Они все лицемеры. Они не хотят разобраться в реальности. Им больше нравится поделить всех на хороших и плохих, а в жизни все не так! Но меня ставят на сцену, и я говорю то, что они хотят услышать: я против расизма, и меня хлопают по плечу большие политики. А я всего лишь какой-то бритоголовый, и больше ничего!»
Несколькими минутами позже я прощаюсь с Домиником и с облегчением сажусь в машину. Наконец я освободился от его ярости и непредсказуемости. В номере отеля я чувствую себя в безопасности. Я ложусь и смотрю телевизор, выключив звук. Вдруг зазвонил телефон. Я моментально узнал голос Доминика. Я представил его в темной комнате с мерцающей свастикой на потолке. Что ему нужно? Он лишь хотел убедиться, что я нормально добрался до гостиницы.
В записи нет меток.